Di Violetta Giarrizzo

Parte I: https://nubivaghi.it/2019/05/23/galina_rymbu-vite_in_uno_spazio_parte-i/

Vite in uno spazio (Parte II)

 

come una scultura della conoscenza dal viso duro, trasfigurato da un’esplosione; barili d’acqua nella stazione sorvegliata; commercio di segni dalla pietra alla pietra: lo stesso, affrancato dal segno, si aggrappa a un animale caldo; è il libro della madre o una petroliera senza segno, sollevato sull’acqua dalla pianura dell’essere; quanti ne avevi dentro di te, quando lei leggeva questo, quando lui disse «solo il comunismo porta al movimento della parola», rende il corpo semplice; finché hai paura dinanzi a lui si spalanca la petroliera del viso

* * *

dispositivi di fuoco, e messaggi in fibra vegetale, fiotti di luce sulla superficie blu trascinano il bue cieco e tu lo segui nella macchina della confessione per un intervallo ritorna alla sosta vuota; ma c’è qualcosa da parte nostra? Ciò che è divenuto possibile nella mente interrotta

* * *

come se fossi divenuta divenuto un ago questa mattina fori la percezione; e ancora tutto si sutura: sei mia madre o un libro, siete immersi insieme nella sabbia del viso; gocce delle camere raccolte da altri di noi dalla nostra esperienza, ombre sottili che organizzano il fuoco e l’argilla, ti recapitano il tocco attraverso un momento impossibile, segno omesso nel libro reale

* * *

campo immaginato e corpo, perduto ai confini della mente interrotta si fa mappa della superficie ghiacciata del tuo respiro; D. affonda le braccia nel cane, ancora caldo, e giunge a una conclusione sulla mente ma viene rigettato all’interno del loro stato comune nello stridore delle nuove distribuzioni; essi si fondono in D. e sollevano il cane, lavandolo con il tempo, per lasciarlo fuori dalla percezione, del sonno comune riflesso nel cuore della mente sopravvissuta; nel frattempo, lì, nel profondo della percezione del padrone D. non può nulla, e un crampo si estende sul suo corpo e lo forza a comporre senza sosta la mappa del viaggio; fine del viaggio – divenire la sua apparenza, muoversi con il suo ventre

* * *

l’interno è debolmente disposto; decidono di imparare il suono quotidiano, per poi cospargerne il ghiacciaio, divenire lo spazio simultaneo della voce e del ghiacciaio, sconfitto dal calore dell’essere; ciò che, dopo il secondo tocco, muove il ghiaccio della mente verso il luogo senza segno, lasciandolo lì; hanno costruito una casa con le scorie, con nuove forze lavoro, per avere la possibilità di rimanere qui, ma il ronzio del bagliore era più forte dello spazio limitato della voce e del ghiacciaio, abbandonato dalla mente ferita; ora la camera abbraccia il viso e la pioggia stessa pronuncia ”pioggia”, ma altrimenti; per quanto sarà cosi, chiedi tu, affondando le dita rosse nella terra; finché ci sfioriamo

* * *

spazi vissuti, separati da fiotti d’aria impetuosi; ammasso nella stanza apprestata in precedenza per un singolo sesso, non sopporta il posto; il falò della percezione, avvicina il corpo al muro: come vedi questo, serrato nella stanza del momento distribuito; polvere nera di occhi, frammenti di montagna, raccolti d’improvviso nella montagna dell’essere, quando il deserto della reazione vince il suo corpo dormiente; suono accelerato che recapita un’impronta della musica agli interni del calmo lotto; l’acido dei libri raccolti per l’inoltro agli uffici bizantini

* * *

muovendosi  dal metodo di smistamento di ciò che è escluso sotto la cupola di scorie, all’ombra del tuo ventre, abbandonati dal fuoco della percezione, loro sono solo un intervallo, intercettato da un momento distante del viso, o meglio, della camera, immersa nel viso; ciò che è stato nominato prima è inerte e mantiene con lo stesso il ghiacciaio dal significato spoglio

* * *

se tutto questo può ancora chiamarsi percezione, loro potrebbero rimanere qui, tra le altre forme; oscurati dalla memoria o carichi degli svincoli del futuro che rimuove l’essere strato dopo strato dalla pelle morta e avvia processi di rigenerazione direttamente nella terra; una varietà di nuovi recettori in coloro che sono sopra, sintonizzati su ciò che succede sulla terra, nelle radici divelte, quando si avvicinò il suo viso, o meglio, la camera, inscritta nelle gocce del viso, per accettare noi come trasformazioni circostanti; ciò che vede e ciò che dice, distribuito in un modo da permettere l’incontro

* * *

essere lo stato delle cose, l’ammasso nello specchio del fondale dell’Aral; rossi, volteggiando su loro stessi, si muovono, alzando la sabbia come un secondo cielo, rigenerando i loro tessuti; eppure il pozzo di questo deserto è avvelenato da un nuovo brillio, mentre i sopravvissuti migravano; un computer millenario, assemblato con scheletri di pesci, petrolio che stilla in sottili rivoli dalla bocca di colui che legge il messaggio

* * *

siamo giunti qui attraverso due schermi, come sarebbe stato se fosse vero che tu ci hai sfiorati e non c’è più bisogno di pensare alle macchine, desiderare come macchine; l’argilla copre l’orizzonte e i secchi dotti delle piante forano la percezione; diventando due, noi non diventiamo nessuno e giacciamo da tutte le parti, aderendo alla terra, finché la petroliera sollevata sull’acqua indurisce il mare; ciò che era nascosto nel tempo dopo il movimento diviene il primo tumulto nella stanza del corpo, apprestata per un sesso, s’innalza, gettando le pietre dei nuovi animali nello spazio che si inabissa; per avere un lotto,  dillo tu stesso, il posto per due o più è già arso per questo sopravvive come sempre solo, sfruttando il lotto di ognuno per ottenere rara acqua

* * *

movimento diretto e movimento privato di uno stato; miniere della memoria dove sfolgora la pelle nera e guizza il bianco degli occhi infantili; la memoria del portatore esplode dello scarico nella percezione generale; dettagli presi a conversare con il loro stesso riflesso, percorrono le strade del segno grigio, muovendo lo schermo stantio; da ogni parte s’approssima polvere compatta, perché qualcuno scolpisce un senso generale di ammasso delle forme,  scolpisce nello spazio una stazione per i migranti e lascia raffreddare il suo martello triste nella valle degli svincoli; lo stato dei passanti solleva le petroliere sopra l’acqua e costringe a singhiozzare la camera nelle gocce del viso, ricordando ciò che aderisce alla forma agli sgoccioli – lo sguardo, la pioggia ai piedi della montagna, gradini di fuoco nel fondo della percezione, camion merci ribaltato, pioggia che pronuncia «pioggia», lei in lui, rossi rettangoli di pesce, creature in abiti militari e civili; discorso pubblico organizzato secondo il tipo di perforazione della superficie nascosta, sulla quale ogni pietra conosce il tuo stato, ma non tu

* * *

che cosa sente lui, che percorre ogni giorno lo stesso tragitto, cosa vede lei, che non abbandona le stanze della percezione; ne è passato di tempo da quando i corpi alienati dalle forme rappresentabili, brillavano convulsi, scindendo le braccia dei passanti sotto l’effetto del sole; il ghiacciaio e l’animale si fondono nel fuoco dell’essere; gli oggetti si affollano su se stessi e formano sculture di lingua sui lotti di terra dove qualcosa è successo dopo di te

 

Жизнь в пространстве

что-то вроде скульптуры знания с твердым лицом, преображенным взрывом; бочки с водой на охраняемой станции состояния; знаковая торговля от камня к камню: тот сам, освобожденный от знака, к теплому льнет животному; это книга матери или танкер без знака, поднятый над водой равниной состояния; сколько их было в тебе, когда она это читала, когда он сказал «только коммунизм приводит в движение слова», делает тело простым; пока ты в страхе своем навстречу ему раскрываешь танкер лица

*
устройства из огня, и сообщения в волокнах растений, потоки света по синей плоскости тянут слепого быка, и ты над ним едешь в машине признания, на один промежуток еще возвращен к пустому станку; но есть ли там что-то от нас? то, что стало возможным в прекращенном мышлении

*
как будто иглой ты стала, стал этим утром и прокалываешь восприятие; и снова все в шов возвращается: то, что ты моя мать или книга, вы вместе погружены в песок лица; капли камер, собранные другими из нас, из нашего опыта, тонкие тени, оргaнизующие огонь и глину, доставляют касание к тебе через невозможный момент, пропущенный знак в действительной книге

*
воображенное поле, и тело, утраченное на границах прерванного мышления, становится картой застывшей поверхности твоего дыхания; D. погружает руки в собаку, еще теплую, и делает заключение о мышлении, но отбрасывается вовнутрь их совместного состояния гулом новых распределений; они вмешиваются в D. и поднимают собаку, омывая временем, чтобы оставить вне восприятия, общего сна, отраженного в сердцевине выжившего ума; тем временем, там, в глубине восприятия собственника D. не может ничего, и судорога прокатывается по его телу, заставляя непрерывно строиться карту путешествия; конец путешествия — стать ее проявлением, двигаться ее животом

*
внутреннее слабо размещено; они решают освоить обычный звук, чтобы затем покрыть им ледник, стать синхронным пространством голоса и ледника, пораженным теплом состояния; то, что после второго прикосновения движет ледник ума к месту без знака, оставляя там; они сделали дома из мусора, из новых трудовых сил, чтобы иметь возможность остаться здесь, но гул ясности был сильнее, чем ограниченное пространство голоса и ледника, оставленное иссякающим мышлением; теперь камера обнимает лицо, и дождь сам произносит «дождь», но иначе; долго ли так будет, ты спросил, погружая в землю красные пальцы; пока прикасаемся

*
жилые пространства, отделенные от диких потоков воздуха; столпотворение комнаты, приготовленной ранее для одного пола, не выдерживает места; костер восприятия, прижимающий тело к стене: как ты на это смотришь, закрытый в комнате распределенного момента; черная пыль глаз, фрагменты горы, собравшиеся внезапно в гору состояния, когда пустыня противодействия одолевает его спящее тело; ускоренный звук, отправляющий слепок музыки к внутренностям спокойного участка; кислота книг, собранных для отправления византийским частям

*
двигаясь от метода к размещению исключенного под мусорным куполом, в тени твоего живота, оставленные огнем восприятия, они — лишь промежуток, перехваченный отстраненным моментом лица, точнее, камеры, погруженной в лицо; названное ранее бездействует, сдерживая тем самым ледник бедного значения

*
если это все еще можно считать восприятием, то они могли бы остаться здесь, среди других форм; скрытые памятью или нагруженные узлами будущего, снимающего состояния слой за слоем с мертвых тканей, запускающего процессы регенерации прямо в земле; множество новых рецепторов у тех, кто сверху, направленных на то, что происходит в земле, в вывернутых корнях, когда приблизилось ее лицо, точнее, камера, вписанная в капли лица, чтобы принять нас за окружающие превращения; то, что видит, и то, что говорит, размещено таким образом, что встреча стала возможной

*
быть состоянием, столпотворением в зеркале аральского дна; земные, красные, вращаясь вокруг себя, они движутся, поднимая песок, как второе небо, регенерируя свои ткани; но колодец этой пустыни был отравлен новым свечением, пока выжившие мигрировали; тысячелетний компьютер, собранный из скелетов рыб; нефть, вытекающая тонкими струйками изо рта, читающего сообщение

*
мы пришли сюда через два экрана, как если бы это было так, что ты коснулась нас, и уже не нужно думать о машинах, желать машинами; глина закрывает горизонт, и сухие трубки растений прокалывают восприятие; став двумя, мы никем не становимся и лежим отовсюду, прижимаясь к земле, пока танкер, поднятый над водой, делает море твердым; то что скрылось во времени после движения, становится первым смятением в комнате тела, приготовленной для одного пола, оно поднимается, камни новых животных сбрасывая в углубляющееся пространство; чтобы иметь участок, говори его собой, место уже сожжено там, где должны быть двое и больше, поэтому оживает, как и прежде один, используя участь каждого для получения редкой воды

*
направленное движение и движение, лишенное состояния; шахты памяти, в которых сверкает черная кожа, двигаются белки детских глаз; память носителя взрывается до выгрузки в общее восприятие; частности, погруженные в общение с собственным отражением, едут по дорогам серого знака, передвигая дряхлый экран; отовсюду приближается плотная пыль, потому что некто высекает все же ощущение общего из столпотворения форм, вбивает в пространство новую станцию для мигрирующих, а после оставляет остывать в долине узлов свой печальный молот; состояние идущих поднимает танкеры над водой и заставляет рыдать камеру в каплях лица, напоминая, что прилегает к иссякающей форме — взгляд, дождь у подножья горы, ступени огня в глубине восприятия, перевернутый грузовик с продуктами, дождь, произносящий «дождь», она в нем, красные прямоугольники рыб, существа в военном и штатском; публичная речь организована по типу бурения скрытой поверхности, на которой каждый камень знает свое состояние, а ты — нет

*
что он чувствует, ежедневно двигаясь по одному маршруту, что видит она, не покидая комнаты восприятия; прошло время с тех пор, как тела, отчужденные от производимых форм, припадком светились, рассекая руки движущихся под действием солнца; ледник и животное сливаются в огне состояния; вещи друг друга теснят, образуя языковые скульптуры на участке, где что-то случилось после тебя

 

Bibliografia:

RYMBU, Galina, Zhizn’ v prostranstve, Mosca, Novoe literaturnoe obozrenie, 2018.